Монастырь Дешо (bekara) wrote,
Монастырь Дешо
bekara

Никишенков

Весной этого года у нынешнего нашего завкафедрой был шестидесятилетний юбилей. Когда я училась, он еще не был завкафедрой – зато учиться на кафедру этнографии я пошла из-за него (ну еще и из-за экспедиций). Он был лучший, божественный и недосягаемый – таким и остался. К юбилею ему делали какую-то газету или что-то в этом роде, я туда по инициативе tutorski написала длинное поздравление, под неоригинальным названием «Алексей Алексеевич Никишенков в моей жизни». Пусть и тут будет, из ностальгических соображений – и чтобы все знали, что такие люди бывают на свете.




Первую лекцию свою в университете, 1 сентября, я прогуляла. Это была «История первобытного общества». В наказание, я обязана любить Алексея Алексеевича Никишенкова всю жизнь.
Никаких историй про Никишенкова типа «байки» я не помню. Алексей Алексеевич – гуру, потому рассказ возможен, для меня, только в непочтенном мемуарном жанре «я и Никишенков» - что сказал Алексей Алексеевич, и что я при этом подумала и почувствовала.
В доказательство древности своих воспоминаний (по сравнению с нынешними студентами) могу сказать следующее – я помню Никишенкова без бороды. Борода появилась в январе 1994 года, когда мы пришли сдавать первую сессию. Борода, когда ее отпускают, или бреют, после долгого перерыва, всегда есть свидетельство какого-то перелома. Так у меня и осталось в памяти – я видела Никишенкова «до», и я видела его «после». «После» было все остальное, после было много всего, а «до» - только лекции в шестой аудитории, к Никишенкову без бороды я даже ни разу не подошла близко. Но я знаю, что что-то случилось, хотя и не знаю, что.
Некоторые высказывания Алексея Алексеевича всем известны. Наверняка лидером тут является «история про якутов и пиво» - история о том, чем этнограф отличается от социолога. «Социолог спрашивает респондента: «Как вы относитесь к якутам?» Респондент отвечает: «Хорошо», социолог ставит галочку. А этнограф наливает респонденту стакан пива и два часа слушает, как он относится к якутам». Я рассказываю это часто, в разных ситуациях. Помимо моральности «выставления пива» респонденту, или кому-либо еще, - тонкий вопрос, в отношении которого была таким образом сразу получена индульгенция, помимо проблемы «школы», помимо «бон мо» – за всем этим вставала бездна. Ты сразу представлял – мне почему-то так казалось – этот круглый липкий столик в «стоячке», этот «стакан», хотя в реальности могли быть совсем другие места и другие мерки, эти два часа, которые ты проводишь, стоя рядом, вбирая то, за чем пришел, и иногда думая не только о судьбе якутов и о судьбе респондента, вся мучительная жизнь которого вставала за этим рассказом и его отношением к якутам, но и о своей судьбе. Ну и, наконец, собственно отношение к якутам, которое, как сразу ясно, чудовищно. Подлинное отношение к якутам – это была бездна. Алексей Алексеевич всегда готовил нас к бездне.
История про танк тоже, думаю, известна многим – хотя кто знает, может быть повезло только нашему курсу, нашей шестой аудитории. Про танк Никишенков рассказывал вечерникам – как выяснилось в этот момент, он сам вечерник. Это был предмет нашей гордости – вот какие великие люди выходят из вечерников! Попав в университет, вечерники какое-то время мучаются от своей, как им кажется, «второсортности» - потом выясняется, что вечерников преподаватели любят больше – это миф, который сладострастно поддерживается всеми вечерниками. Так вот Никишенков, оказывается, тоже был вечерником и как вечерника его забрали в армию (это я так помню, в реальности может быть последовательность была и другой, но армия была точно). И в армии он однажды, когда стоял в гараже, в тулупе и в валенках и чуть ли не с винтовкой (мы тут же представили себе Никишенкова в тулупе, в валенках и с винтовкой, это была потрясающая картина, поправку на то, что Никишенков был на двадцать с лишним лет моложе, сделать было невозможно), он запрыгнул на танк. Танк начал двигаться неожиданно, задом, к стене, солдата никто не заметил. И раньше, чем Алексей Алексеевич понял, что происходит, он уже оказался на броне, сверху. В нормальном состоянии, даже без тулупа и валенок, по его мнению, запрыгнуть на танк он не мог. Это была история о безграничности человеческих возможностей. Рассказанная в связи с проблемами традиционного общества, разумеется.
Когда Никишенков вошел в шестую аудиторию – не на той первой лекции, которую я прогуляла, на какой-то из следующих – я подумала: вот, это и есть тот самый университетский профессор, образ которого был у меня в голове, когда я сюда стремилась. Несмотря на то, что в университете у меня было много любимых преподавателей, Никишенков был чуть ли не единственным, чей облик – и дух – соответствовал этому мифу. Это такое величие истинной науки, с ее размеренно-презрительной повадкой (хотя легкую презрительность, на которую они несомненно имели право, я помню у многих), этот голос, эта манера, к тому же лицо, очки и костюм… И именно костюм выполнил роль бомбы – однажды, взяв себя за лацкан пиджака, Алексей Алексеевич сказал: «Мой вид свидетельствует о том, что я не этнограф». Этнографу полагалось иметь выбитые зубы, татуировки, и в костюмах не ходить. Это была очередная экзистенциальная бездна – про самоосознание ученого. Разумеется, мы изучали не первобытное общество – мы изучали Никишенкова. Тогда же – или несколько позже – Никишенков сказал: «Экспедиция – это не десяток студентов с гитарами, это поездка к бабушке в деревню». Много лет потом, после того как я начала ездить в экспедиции, я мысленно спорила с Никишенковым – «это» тоже экспедиция, только экспедиция не в деревню, это экспедиция к «десяти студентам с гитарами». Законы существования человеческого коллектива, общежития, познаются именно там. Впрочем, Алексей Алексеевич это несомненно знает.
Мне не повезло – в экспедицию с Алексеем Алексеевичем я никогда не ездила. Кому-то повезло больше.
Никишенков и экспедиции – вообще тема глобальная. Никишенков сказал нам когда-то – этнограф не имеет права отказываться от поездки в экспедицию. (Это было сказано, конечно, не само по себе, в качестве максимы, а к слову – была история про какого-то английского медиевиста, который в пору всеобщего увлечения французской антропологической школой поехал поучиться во Францию, и мирно учился, с некоторым изумлением взирая на своих сокурсников, которые, сверкая выбитыми зубами, бегали вокруг, радостно перекрикиваясь на тему – кто какой грант достал и куда едет, мирно учился до тех пор, пока к нему не подскочил один из таких татуированных с криком: «есть грант на Африку, поедешь?» - и медиевист поехал, потому что «настоящий этнограф не имеет права отказываться от поездки в экспедицию», потому что в нем проснулось понятие о профессиональной чести, и просидел два года в Африке, а потом вернулся к себе в Англию и до конца жизни не менее мирно изучал своих средневековых крестьян, утверждая, впрочем, что Африка ему в этом очень помогла. Еще бы не помогла. Мне десять студентов с гитарами и переселенцы из Средней Азии тоже помогли с фабрично-заводскими рабочими.) Так вот когда в 1999 году летом я получила диплом, в коридоре мне попался наш завкафедрой, Владимир Владимирович Пименов, вернее, это я ему попалась на дороге в момент мучительных размышлений, Пименов посмотрел на меня и сказал: «Деточка, хочешь поехать в экспедицию?» - и, несмотря на то, что я уже почувствовала в его словах какой-то подвох и подумала, что хорошо бы спросить, о чем вообще речь, я немедленно ответила: «Конечно, хочу» (после чего уехала в Истринский район Московской области на практику со студентами РГГУ, о чем правда задним числом тоже не жалею), потому что в голове у меня вспыхнула огненная надпись «Этнограф не имеет права отказываться от поездки в экспедицию».
Впрочем, с тех пор я уже много раз отказывалась от поездки в экспедицию. И мой вид – и не только вид – свидетельствует о том, что я не этнограф. Хотя в мозгах у меня все равно сидит этнография, как и у всех нас – мы меченые, нас уже не переделаешь.
И от поездки, предложенной самим Никишенковым, я однажды отказалась. Курсе на пятом, что ли, когда у нас были занятия на кафедре, и мы сидели вечером, за желтым кафедральным столом, с тетрадками – Алексей Алексеевич прервал лекцию и сказал, что какой-то японец, кажется, собирается на Таймыр – или просто японцы дают грант на поездку на Таймыр, на год – поехать туда и там жить. Это была «настоящая экспедиция», не с гитарами. Никишенков давал нам шанс – заранее догадываясь, по тону было понятно, что никто этим шансом не воспользуется. И мы молчали, уткнувшись в тетрадки, не поднимая глаз, и я молчала. Дико стыдно было.
Никишенков же, заранее, научил нас бояться экспедиций. Потому что главное в экспедиции – из нее можно не вернуться. Я тогда так и представила себе этот Таймыр – представила, что я с него не вернусь, останусь там. Знание Никишенкова и мое собственное знание в этом смысле совпали – несмотря на то, что я мало ездила в экспедиции и несмотря на то, что сейчас я сижу в Москве, я много где «оставалась». Стоит поставить ногу – и ты тут же увязнешь. Слияние с местом происходит слишком быстро. «Этнографы – дваждырожденные», сказал нам Алексей Алексеевич. Но главное требование к этнографу при этом – вернуться назад и описать увиденное, а не просто остаться там. Главная опасность для этнографа – полностью слиться со «своим народом». Это я так запомнила, сказано может быть это было и иначе.
Я ходила к Никишенкову много и долго – почти на все, на что могла, начиная с первого курса, с вечерниками и с дневниками, со старшими и младшими. Именно благодаря этому я познакомилась с людьми, которые объяснили мне, как вечерник может поехать в экспедицию и начала ездить, и это окончательно решило для меня вопрос о выборе кафедры – там был Никишенков и были экспедиции. Никишенков был олицетворением науки – которой на истфаке конечно быть не могло, Клио – муза, история - искусство, Никишенков сказал нам однажды, что на западе антропология находится там, где «сайенс», а не там, где «хьюменитис», и у меня закололо в боку, потому что я поняла, как нам повезло – на западе мы были бы на разных факультетах, мы бы никогда даже не встретились. Хотя наука именно в данном случае оборачивается, благодаря Никишенкову, несмотря на все это вроде бы холодное отстранение – бездной личного переживания. Все, о чем говорит Никишенков, когда речь идет об аборигенах Австралии, все это – безжалостное препарирование жизни собственной, у Алексея Алексеевича ты всегда лежишь на столе, и тебя вспарывают скальпелем. Так всегда бывает, и это всегда очевидно – когда на четвертом курсе я, подвывая от восторга, сделала доклад по своему любимому (любимому благодаря Никишенкову, конечно же) «Эссе о даре» Мосса, Алексее Алексеевич сказал: «Мы мало что узнали об обмене, но много – о Ксении». Главным в этот момент является сознание того, что там, на том конце провода, тебя поняли. Впрочем, провод всегда оголенный – перебраться на ту сторону и узнать, что происходит в душе у самого Алексея Алексеевича, невозможно. Кроме того, что там, конечно, бездна.
Удивительно, что, несмотря на то, что я ходила много и долго – больше всего я запомнила все-таки именно с первого курса, с первобытного общества – там все было впервые, и каждое слово отпечатывалось в сердце. «В традиционном обществе не бывает старых дев» - и за этим встает судьба. «Не думайте, что люди в традиционном обществе не видят сны», и за этим – история о самоубийстве человека, который столкнулся с тем, что не может осознать, и ты понимаешь, что мы просто выработали механизмы, благодаря которым, как нам кажется, экзистенциальный ужас пережить проще – они выработали одни, мы – другие. История про межвидовое скрещивание – самая, кажется, страшная история от Алексея Алексеевича, хотя сам Никишенков, возможно, не задумывается каждую секунду каждой лекции по истории первобытного общества, насколько ужасно все, о чем он говорит.
«И дающих плодовитое потомство…» - это про внутривидовое скрещивание. Мул не может иметь детей. Межвидовое скрещивание плодовитого потомства не дает. Алексей Алексеевич все это уже пережил, внутри – и теперь этим знанием он бьет нас, потому что ведь все зависит не от того только, что сказать, но и от того – как сказать.
Однажды я заболела и решила в университет не ходить – несмотря на лекцию Никишенкова. Лекции у вечерников начинались в пять тридцать, «первобытка» всегда была первой. Четверть шестого я осознала, что через несколько минут Никишенков войдет в аудиторию. В общем, чуть позже шести я уже была там, влетела с видом банально опоздавшего – сидеть дома и понимать, что ты не услышишь этого, когда мог бы услышать, было невыносимо.
Десять лет спустя я была в университете, увидела на кафедре в расписании «первобытку», спустилась вниз и зашла в четвертую поточную через верхнюю дверь, надеясь, что меня не заметят, и я не помешаю. Конечно, я помешала, потому что была уже не студент, а соглядатай. Но что сказал мне тогда Алексей Алексеевич, я рассказывать права не имею.
Алексей Алексеевич всегда был для меня олицетворением полной университетской свободы, свободы духа. Когда я пришла первый раз в ГЗ, в здание, построенное руками пленных и заключенных, и зашла в поточную аудиторию на первом этаже, поглядеть, как у них там, в их сталинском великолепии, все устроено, первая мысль у меня была – здесь можно славословить Сталина, здесь можно громить Сталина, но здесь нельзя говорить того, что говорит Никишенков, потому что от этого знания, от этой свободы стены ГЗ должны рухнуть.
Это, конечно же, преувеличение. Алексей Алексеевич заставил бы ГЗ содрогнуться - но он вписал бы свое знание в любую систему, все стало бы только еще более пронзительным. Одно из самых больших потрясений для меня - то, что Никишенков в советские времена был парторгом. Мне не приходило в голову, что Алексей Алексеевич вообще мог быть членом партии. Но Никишенков – истинный буддист, а буддист, как мне сказали много спустя, другие люди и в другом месте, буддист может быть и христианином, и мусульманином, и иудеем (да простит меня Алексей Алексеевич – спецкурс по буддизму – это единственный спецкурс Никишенкова, который я, по каким-то причинам, пропустила). Человек, который занимается традиционным обществом – сам прежде всего человек традиции. Именно Никишенков всегда знал и ценил традиции кафедры как никто другой – он учил нас понимать важность этих традиций тогда, когда мы их отторгали. Важность самых разных традиций. Разница между социологией и этнографией объяснялась всегда не только на примере с якутами. «Если вы хотите быть социологами – идите на соцфак. Вы сможете заниматься социологией, но у вас не будет школы. Самое главное – не знания, а школа». Насчет знаний, конечно, я наверняка добавляю уже от себя, насчет знаний наверняка было сказано как-то иначе, но насчет школы было точно. Насчет школы все очевидно. Мы берем так мало как можем – но давали нам самое главное. И сейчас дают тем нынешним, которым я очень завидую.
С днем рождения, Алексей Алексеевич.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 26 comments